Снежные истории от наших авторов

Снежные истории

Выработка позитивного отношения к снегу на празднике Юки мацури

ИЗРАИЛЬТЯНЕ НА СНЕГУ или как я лепил снежную бабу в составе израильской сборной в Саппоро
Автор: Евгений Штейнер, доктор искусствоведения

Все началось с раннего утреннего звонка.
- Сярому-сярому, — застрекотал голос на смутно улавливаемом языке. — Дзэ адон Сутайна? Мэдабэрэтто Синко ми Исураэру сягрирутто.

К тому, что японцы делают с моей гордой ашкеназской фамилией, я уже почти привык; но те из них, кто говорят на иврите, вызывают попервоначалу некоторый культурный шок. Впрочем, подставлять произносимые японцами звуки под ими не произносимые, не так уж сложно. Итак, мне говорила «шалом-шалом» и приглашала на встречу с Первым Советником по культурным связям секретарша из Израильского посольства.

- Вот видишь, — самодовольно сказал я зарывшейся в складки двойного футона в тщетных поисках утреннего тепла губэрэтто госпоже) Куритэфусуки-Сутайна, а проще говоря, жене Дзюрии, — нужен я им зачем-то. Небось, лекцию или статейку какую хотят.
Я ошибся. Затея оказалась много грандиозней заурядных лекций, коими в рассуждении покушать всегда готов заниматься «ученый в гостях» (guest scholar) при университете Софии в Токио. В посольстве меня ждали первый секретарь, и трое симпатичных сограждан, нимало не растерявших легко идентифицируемого левантийского загара к исходу холодной токийской зимы. Дипломат, носивший славное имя Дуби Гад (блюдя его дипломатический иммунитет, я заменил имя на типологически сходное, оставив семантическое и звуковое ядро), начал без долгих предисловий.

- Вот ты, Евгени, ми Русия (из России). Снег там, наверно, трогал. Хочешь поехать в Саппоро на Юки-мацури? Мы посылаем национальную сборную, и наметили зачислить тебя четвертым членом команды».
- Бэвадай (конечно), трогал, — закричал я. Перспектива отправиться на Хоккайдо меня чрезвычайно воодушевила. На этом самом северном японском острове (если не считать несколько еще более северных — Курил и Сахалина — , оттяпанных у бездарных самураев великим северным соседом), находится множество материалов, потребных мне для работы над проектом. Однако путешествие в тыщу двести километров и житье в японских провинциальных гостиницах, превосходящих ценами европейские столичные, меня останавливало. И тут вдруг такое предложение со стороны государства! К тому же я столько читал и разглядывал картинок об этом Снежном Празднике, что перспектива увидеть все воочию, и паче того — приумножить его красоты своей русско-израильской варежкой, показалась мне более чем заманчивой.

Здесь надо сделать отступление для тех, кто не знает что такое Юки мацури. Буквально эти слова означают Снежный Фестиваль. Праздник, целью которого является «выработка позитивного отношения к снегу» — то есть, к холоду, зиме, суровым местным условиям, проводится в столице Хоккайдо городе Саппоро, начиная с 1950 года. Началось все, как водится, со скромных снежных баб, вылепленных местными студентами, но вскоре выросло в грандиозное международное мероприятие, привлекающее туристов и деловых людей из разных стран. Весь Саппоро десять дней живет преимущественно этим событием. Публика восхищается ледяными дворцами в натуральную величину или неизбежным Микки Маусом пятнадцатиметрового роста. Дизайнеры показывают новые модели лыжных штанов, а магазины полны всевозможной околоснежной требухой. Кроме того, сборные команды стран всех континентов съезжаются в Саппоро, чтобы изобразить из снега что-нибудь специфическое размером три на три метра.

Израиль, который тратит столько усилий, жизней и денег в борьбе за мир, не стал тратиться на выписку спортсменов из страны. Решено было обойтись местными кадрами, с коими меня торжественно познакомили.

Первой была студентка Ципи. Завидев меня, она вежливо сказала, что посещала мои лекции в Иерусалимском университете, и что они ей очень нравились. Я, конечно, Ципи не помнил — выглядела она типической израильской студенткой с длинными распущенными волосами и в неизменном черном прикиде, а также с привычкой садиться по-скаутски на пол, что она впоследствии бесстрашно проделывала и в снежном варианте. Ципи, забегая вперед скажу, оказалась самой симпатичной, весьма неглупой в рассуждениях на общие темы, а работала она без дураков в пределах, отведенных природой и происхождением. Фамилию Ципи невозможно заменить на типологически сходную без ущерба для настоящей, а потому я решаюсь оставить ее как есть. Внучка польских, русских и иракских евреев Ципи была настоящей израильтянкой по фамилии Иври.

Вторым членом сборной был улыбчивый парень Дани с хорошей ашкеназской фамилией Хохман. (Росту он, впрочем, был невеликого и явно не досягал до своих Hoch белорусских дедушек). В Японии Дани изучает какой-то маркетинг менеджмента или наоборот.

Третьей (и самой главной) была жгуче черная Офра сорока с чем-то лет — в прошлом театральный декоратор, а последние четыре года японская жена с двумя монголовидными галахическими евреями со здоровыми еврейскими именами Дзюн и Ая. Фамилия самой Офры, которая уверенно значилась на всех официальных фестивальных бумагах и именном значке, была такова, что в бессилии придумать равноценную замену, я оставляю ее как есть: Цадик-Миядзава. Все трое израильтян происходили из Тель-Авива и его окрестностей, на снег ездили смотреть в детстве в Иерусалим, (впрочем, Ципи видела его в Гималаях, но даже она чувствовала себя не вполне уверенно с этим материалом). Посему посольством был задуман четвертый участник: из снежной страны, он же — бахур хазак (крепкий парень) для работы кайлом и лопатой. Им и оказался ваш покорный слуга, некогда известный в Иерусалимских окололитературных кругах как Ph.D. Остальные члены команды не скрывали своего малого знакомства с техникой снежной скульптуры.

- Евгени, скажи нам, снег — это как лед?, — тревожно спрашивала Офра, припоминая процесс удаления льда из морозилки.
Госпожа Цадик-Миядзава придумала тему и нарисовала эскиз.

Расстеленный на посольском столе, он хорошо гармонировал с его темной текстурой экспрессивной сумятицей линий, которые складывались, если приглядеться, в раскидистое дерево, под коим водила хоровод компания зверовидных существ. Темой израильской композиции, конечно же, оказалась тема мира во всем мире — Утю-но хэйва, Cosmic Pease, или Шалом ха-олам. Выражением же этой идеи служили, как вероятно уже догадался проницательный читатель, вечные волк и ягненок из пророка Исайи (Ис. 11:6), сцепившиеся лапами вокруг мирового древа по воле нашего дизайнера.

Статус профессионального художественного критика и специалиста в истории искусства создает мне немало сложностей при разговорах на художественные темы. Малодушное желание не прослыть ученым педантом, и доброхотные потуги не судить строго тех, кто старается как может, заставляют меня часто перегибать палку и с энтузиазмом бормотать что-то типа «Эйзе ёффи» (Ах, как хорошо). Так я поступил и на этот раз, осторожно добавив все же про сложность пластического воплощения замысла в материале. Но идея была правильная, получившая одобрение посольства. Во всяком случае, и с этим нельзя было не согласиться, она была более пристойна, нежели прошлогодняя композиция, представлявшая собой трехметровый, косо положенный на бок, магендавид.

Чтобы потренироваться, команда решила сделать макет из сходного материала. Им был сочтен полистирол, известный в бывшем Союзе как пенопласт. Некоторое время спорили о размерах макета. Чтобы приблизить учения к боевым условиям, решено было делать полтора на полтора; потом снизили до кубометра. К счастью, листы пенопласта оказались всего по 70 см в длину и ширину, но и в этом случае, если бы организаторы давали приз за самый большой макет, он без сомнения был бы наш.

Вооружившись многочисленными рулетками и «японскими ножами», команда стала вычислять планиметрические и ортогональные проекции. В результате двух сеансов хватило лишь на то, чтобы уснастить пенопластовой трухой всю чужую мастерскую, свои волосы и одежду, а также, чтобы основательно порезаться. По счастливой случайности последнего избежал лишь русский член команды, что было отнесено настоящими израильтянами на счет cultural differences. (И в дальнейшем, кстати, каждый успешный пропил, отруб или удар лопатой бывшего Ph.D., преобразившегося в удалого русского мастерового, коллеги сопровождали восклицаниями, сводившимися к «Как это так у тебя получается?»
«Каха» (А вот так), — отвечал самодовольный русский.

К концу второго дня работы над макетом из пенопласта, как из морской пены, родились четыре кубоватые глыбы по углам от развесистого початка с грубо нарезанными припухлостями. Все это долженствовало изображать символических представителей людей и зверей и древо мира.

Чтобы не запутаться в героях, а может, просто из-за хорошо известной израильской сентиментальности, фигурам были даны имена. Та, что по замыслу должна была напоминать овцу, получила наименование Сара. Соседний персонаж с волчьей мордой был наречен Йосефом. Маленькая фигура ребенка, который, по пророку Исайе, вел стадо тропою мира, была названа Шмендриком. Это «русское» имя придумала Ципи, чтобы сделать мне приятное. (Попутно возникла жаркая дискуссия о роли русского и идиша в современном иврите.
Дани искренне огорчился, узнав откуда взялся ник в кибуцник, нудник и пальмахник). Ну, а четвертый персонаж получил имя Халиль. Дани выпалил это не задумываясь. «У нас тут в Доме иностранных студентов есть один марокканец, Халиль»,- пояснил он для меня. — Очень симпатичный». «Еврей из Марокко?» — для верности уточнил я, полагая, что речь идет о постоянной мишени для ашкеназских шуток. Но нет, оказалось, что марокканец был настоящим! Любопытно, что в Японии за неимением своих марокканцев (типологически изъясняясь, бедных и глупых родственников), израильское сознание, тоскуя, ищет для него субститутов, и таким квази-«марокканцем» неожиданно оказывается марокканец настоящий, араб. Видимо, без четвертинки арапства израильтяне не мыслят ни собственное творчество, ни древо мира, ни даже пророка Исайю.

После официальной апробации в посольстве эта модель мира по-израильски — мира, состоящего из Сары с Йосефом, Шмендрика, чтобы отдать должное галуту и русским, и наконец, полуродного Халиля — была отдана мне, как самому сильному, для доставки на место. В аэропорту с макетом случилась заминка, ибо он не влезал в аппарат для просвечивания, но магические слова «Юки мацури, юки мацури, исураэру тиму» (Israel team) разрешили проблему.

И вот мы взлетаем. В последний момент на борт поспевает г-жа Цадик-Миядзава с маленьким Дзюном и японским г-ном Миядзавой-Цадиком. Впереди Саппоро, минус 14, снежная страна.

В САМОЛЕТЕ

Самое противное в японцах при исполнении служебных обязанностей то, что улыбки у них как приклеенные. Я также не очень верю в улыбки американских служащих, но у них это выглядит во всяком случае намного натуральнее и вполне может быть проявлением жизнерадостного характера. Японцы в ситуации социального контакта вообще держатся намного напряженнее. Кучка стюардесс при входе в салон сразу напомнила мне об этом.
Не снимая улыбок, они долго пристраивали мое чудовищное ваяние, высказывая попутно восхищение им.

Вытащил блокнот, и сразу вспомнил Томаса Мертона, его Дорожный дневник с длиннющими описаниями взлета, набирания высоты, облаков, синего неба, температуры за бортом, публики на борту и т.д. Подумал, что надо иметь весьма специфический склад ума, чтобы все это записывать. Непонятно зачем пишут таким манером — то ли для памяти, то ли для чувства, то ли для будущего читателя или историка. Мне лень писать для всех пунктов сразу. (Разве что для газеты).

Внизу снежные горы, в наушниках пошлая японская эстрадка, на экране загорелые девушки под пальмами. Зовут на гавайские пляжи. Что несколько неуместно, поскольку мы летим в противоположную сторону со скоростью тысяча километров в час.

Японская попса сменяется Вагнером. Увертюра к «Летучему голландцу». Чудовищно помпезно. Оглушительные удары и упадающие завывания. Мрачный и утомительный, какой-то потерто-плюшевый пафос, который сейчас, спустя почти столетие, раздражающе-неуместен. Похоже, у меня какая-то имманентная идиосинкразия к этому концу оперно-симфонической музыки. Интересно, нет ли здесь взаимосвязи с его патологической нелюбовью к евреям? Весьма может статься, что это некое взаимное отталкивание характера твердого нордического и еврейско-русского аморфно-пластического на подсознательном уровне.

САППОРО. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Между тем прилетели. Улыбающиеся японцы в лад машут ручками и объявляют, что автобус в город надо подождать часа два. Рейсы Токио-Саппоро бывают каждые полчаса, но ретивая Синко-сан, заказывая билеты, несколько переусердствовала. Сидим, ждем. Сразу за стеклянными стенами начинаются сугробы. Ципи с ритмическими тель-авивскими интервалами прикладывается к бутылке с водой. Впечатанная летне-средиземноморская привычка не оставляла ее и в дальнейшем — среди снегов. Природа, правда, противилась этому — вода в бутылке быстро превращалась в ледышку и не вылезала.

Зал томительного ожидания понемногу заполняется разными экзотическими в японском контексте персонажами, прилетевшими явно в качестве наших спортивных соперников. От расположившейся по соседству группы мелких азиатов с невыраженной этнической принадлежностью отделяется семитский красавец в усах и идет знакомиться с нашей японо-левантийской группой. Он оказывается поваром сирийского происхождения, гражданином Соединенных Штатов и резидентом острова Гуам, команду которого он и представляет. Вечером того же дня на торжественном приеме в гостинице «Гранд отель» я посмотрел списки участников и поразился тому, что больше половины снежных спортсменов в графе «Род занятий» значились как «cook», «chef», «kitchen artist» или даже »banquet designer».

Объяснение этому, впрочем, было не слишком сложным. Во-первых, большей частью участники съехались из отнюдь не снежных стран типа Малайзии, Сингапура, Индонезии, Филиппин и т.п., которые славятся как своей кухней, так и обилием поваров. А во-вторых, мудрое азиатское руководство во всех этих странах рассудило, что никто иной не сможет лучше разделать глыбу прессованного снега, нежели кухонные артисты, привыкшие ловко орудовать острыми тесаками. Так оно впоследствии и оказалось. Немногим случайно попавшим на снежную феерию европейцам, типа шведов или финнов, было слабо состязаться с шустрыми шефами из Юго-Восточной Азии. Но вернемся к началу.

Во время приема в «Гранд Отеле», после чудовищных по занудливой обстоятельности японских речей и перед роскошным японским банкетом происходило братание команд. Сотни полторы разноплеменного народу роилось по огромному залу, улыбаясь направо и налево и раздавая в тех же направлениях значки и прочие мелкие туземные цацки, включая водку «Абсолют», сотни, если не тысячи бутылочек которой привезли с собой веселые шведы.

Израильская команда в лице главного хлопотуна Дани принялась отдаривать публику национальными матанами, выданными в посольстве. Этими подарками оказались медали, по размерам и весу приближавшиеся к дискам для метания, на коих была отчеканена стена Старого Города с текстом пророка на тему неделимости и нерушимости святого Иерусалима. На фоне водки или буклетов типа «Филиппинские пляжи — рай для отдыхающих» смотрелось это чересчур серьезно. Но хуже было другое. Медалей катастрофически не хватало, и бедный Дани, вспоминая японские уроки маркетинга и еврейские — шахермахера, напряженно шевелил губами, решая на ходу: «Индонезийцам отдай четыре» (Их было шестеро!). «Американцам надо снести шесть». «Зачем ты отнес китайцам?». «Малайзии не давать» и т.д.

На следующий день выяснилось, что посольство поскупилось не только на медали с изречениями пророков на политические темы. Все прочие команды за исключением двух-трех самых бедных, щедро кормили желающих своей национальной жратвой. Кухонные художники старались на все лады, и с интервалами в два часа (а то и полтора) можно было в пятидесяти метрах от снежного ристалища съесть и выпить чего-нибудь индийского, китайского, американского, корейского и много чего другого. У большинства участников находилось время, чтобы бабу слепить, а также средства, чтобы друзей-соперников угостить. Справедливости ради надо отметить, что вопрос этот поднимался на инструктаже в посольстве, где говорилось, что посольство не возражает против угощения публики питами с фалафелем (питы под названием «Арабикку бурэддо» — Arabian Bread — можно купить в Токио), но потом вопрос в силу неведомых мне причин оказался снят. Так или иначе, есть с десяти утра и до одиннадцати вечера можно было на стройплощадке на международную халяву, чем мы, бедные израильтяне, активно занимались, не забывая прихватывать по паре банок пива или коробке с японскими бутербродами с собою в гостиницу, чтобы ночью не проголодаться.

На прокорм власти Саппоро выдали участникам по 2 мана йен (несколько больше 200 долларов) на четыре дня, но кроме как на дешевый шведский завтрак в гостинице их тратить не приходилось. Вместе с нами столовался и японский муж автора израильской композиции. Неотлучно находясь рядом с женою, то есть в зоне непосредственной видимости в течение всего срока фестиваля, он сильно обогатил япониста-Ph.D. материалами для размышления о загадочной японской ментальности.

Господин Миядзава не только незатейливо кормился вместе с официально зарегистрированными членами национальной сборной. Он гордо шеголял по Саппоро в куртке, называвшейся по-советски олимпийкою, с надписью во всю спину и в половину груди «ISRAEL». Маскарад этим не ограничивался. На свободной от надписи половине груди г-на Миядзавы был пришпилен именной значок, на коем под эмблемой фестиваля крупно значилось название страны и имя участника. Имя это в сочетании с природными чертами его носителя не шокировало разве что гостей с острова Гуам. (Да и то, сирийский в девичестве гуамец был, должно быть немало изумлен, читая имечко на значке.)
«DUBI GAD» отчетливо значилось на нем.

Да, значок принадлежал ответственному посольскому товарищу, господину Дуби Гаду. Он должен был сопровождать соплеменников в качестве начальника, администратора, группы поддержки, инспектора, уж не знаю кого, но не поехал. И значок достался японскому члену семьи. Во время официального открытия, когда команды по одной приглашались на залитую юпитерами сцену церемониального зала на тысячу пятьсот мест, в коем сидела вся местная головка, Дуби Гад с ярко выраженной монголоидной внешностью легким спортивным шагом выбежал из-за кулис и скромно встал пятым.

Но вот торжества кончаются. Поздним вечером израильская команда в семейном номере Миядзавских Цадиков долго разбирается в казенных штанах на синтепоне, путаясь в постромках и прилаживаясь в паху. Присланных посольством теплых сапог на четверых не хватает, и меня, как специалиста по морозу, спрашивают, можно ли обойтись резиновыми. «Наверно, можно, коли посольство прислало», — дипломатично отвечаю я, втайне радуясь, что эти резиновые мне явно малы.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Солнышко сияет, музыка играет.
С утра пораньше на фестивальной площадке, под которую отвели кусок главного городского бульвара-променада, задудел японский духовой оркестр из дядек этак семидесяти в шинелях с позументами, фуражках с наушниками и в белых перчатках. Дудели оно долго, почему-то не примерзая губами к орудиям производства. Марши сменялись полечками и краковяками, которые я последний раз слышал лет 25 назад в пионерлагере «Юный Зиловец» в местности, от названия которой сводило скулы — Лыткарино. Как на пионерской линейке хотелось бодро маршировать на месте. Участники реагировали по разному. Израильтяне волновались, поскольку юный Дзюн Цадик-Миядзава отвязался и дотопав по целине до красной ленточки, норовил ее преждевременно оторвать. Кухонные художники из стран Тихоокеанского бассейна стояли тихо, дисциплинированно слушая бравурные марши, а американцы, члены Европейского союза (была и такая команда) и разные прочие, с утра уже близкие к Абсолютному кайфу, шведы раскованно веселились.

Но вот музыка стихла, прозвучала и последняя напутственная речь президента Фестиваля, ветхого воротилы какого-то местного бизнеса с простуженным голосом. Время пошло. Все разбредаются по своим снежным глыбам три на три на три с половиной.

Малайцы с китайцами споро громоздят леса, снуют по лестницам вниз и вверх, вгрызаются в снег со всех сторон сразу.

Датчане в рогатых шлемах викингов долго снимают на пленку друг друга, водрузив на вершине королевский флаг.

Шведы распаковывают первый ящик с «Абсолютом».

Американцы чему-то ржут на весь променад, хлопая друг друга по спине.

Израильтяне достают рулетки и отвесы и, методически-хаотически перемещаясь вдоль граней куба переводят масштаб с макета в натуральный. Процедура требует нескольких часов времени, навыков в стереометрическом черчении и ровности духа. Всех ингредиентов на всех участников не хватает; возникает нервное напряжение и первые фрустрации. На беззаботного русского Ph.D., который предлагает сделать общий очерк и побольше оттяпать, а там видно будет, израильские студенты строго прикрикивают. Не сразу, но болезненно выявляется первая проблема: все чертежи с поэтапным снятием слоев через полметра (как в томографе) требуют разметки сверху, но автор проекта боится высоты и не может залезть наверх. Влезаем мы с Дани, и, следуя указаниям Офры, которая стоит под стеной в 3,5 м и не видит что мы делаем, устряпываем девятиметровую площадку разноцветными пятнами из распылителей.

- Дани, вторая ветка — пятьдесят сантиметров в глубину и восемьдесят влево под углом сорок пять градусов от первой, — кричит Офра снизу.
- Беседер (хорошо, ОК), — кричит Дани и долго меряет.
- Евгени, — продолжает прораб Офра, показывая смутно различимый сверху чертеж, — вот с этого среза перенеси голову Сары.
- Беседер, — бодро кричу я, и щедрой струей поливаю голову, а заодно и грудь Сары, в том виде, как они видятся мне в столь непривычном ракурсе.
- Дани, — кричит Офра, — теперь переходи к Шмендрику.
- Беседер, — кричит Дани и переходит. Он снова долго прилаживается, потом кричит вниз: «Здесь уже что-то есть».
- Евгени, — кричит Офра снизу, — ты что, уже начертил проекцию Шмендрика?
Я слегка холодею и некоторое время мычу, изображая языковые сложности.
- Дани, — кричит Офра еще громче и немножко нервно, — что он там начертил?
Дани долго вглядывается, прикладывая рулетку.
- Вообще-то это грудь Сары, — говорю я ему тихонько, решившись сознаться.
- Мишуга (сумасшедший)!, — кричит Дани в искреннем испуге. — Сара должна быть рядом с Халилем.

Ципи чуть не падает с хлипких лесов от смеха. У нее вообще хорошее настроение с утра. Накануне (а это была суббота) она все боялась, что придется начать работать, чего она делать не могла. Ципин религиозный муж, отпуская ее на праздник, строго настрого запретил ей ваять идолищ по шабатам.
Вместе с Ципи радостно заливается (интересно все-таки — почему) и толпа глазеющих японцев, для которых такие сцены суть главное развлечение года.
На несостоявшейся Сариной груди Дани пристраивает Шмендрика.
Некогда белый снег сияет разноцветными акриловыми разводами, которые могли бы сойти за что-нибудь экспрессивно-абстрактное, но увидеть в них проекцию сверху Шмендрика не может даже ученый Дани.
- Слушай, — говорю я ему тихонько. — Ведь все равно нам же, а не Офре, предстоит тут копать и рубить. Сделаем на глазок, ей-Богу, проще будет.
Дани смотрит на меня осуждающе, но подумав, соглашается.
- Беседер, — говорит он, — начинай, а я спущусь включу музыку.
Я начинаю. Yuki-matsuri
Заодно, врубаясь штыковой лопатой в хорошо спрессованный снег я начинаю постепенно осознавать, что копать мне и перекапывать предстоит площадку в девять квадратных метров и на трехметровую глубину.

Неожиданно снизу шибает мощной звуковой волной. Над заснеженным японским променадом струится густой запах старой Таханы Мерказит.
«Ани охэв отах» стонет в левантийской неге чуть блеющий голос. Дани и Ципи замирают в задумчивости. Мне плохо видно сверху, но я чувствую, как взоры их увлажняются. Офра поднимает голову от чертежей и с нежностью поворачивается к г-ну Миядзаве, преданно улыбающемуся в сторонке под именем Дуби Гада.
Кассеты были выданы в посольстве для поддержания хорошего рабочего настроения. Перед поездкой мультикультурные и доброжелательные израильтяне предложили мне, чтобы и у меня было хорошее рабочее настроение, привезти с собой «Ширим русим».
- Зачем русские?, — удивился я. — Могу взять пару кассет с песнями на идише».
- Здорово, — закричала Ципи, внучка бабушки с Украины. — я никогда не слышала песен на идише.
Бедная Ципи! Она их так и не услышала. Диск-жокей Дани твердой рукой правил бал, не отходя надолго от магнитофона. К счастью, в Саппоро нашелся человек, который искренне обрадовался старым еврейским песням. Им оказался профессор Яша Зильберг, уехавший из Ленинграда в семидесятые в Америку, учившийся в Принстоне и нечаянно осевший вот уж на десять лет в университете острова Хоккайдо. Впрочем, евреи, живущие в Японии, — это отдельная большая тема.

Незаметно наступило время обеда. Я слез сверху и невольно охнул, увидев почти нетронутый монолит, в котором кроме радужных разводов ничто пока не напоминало ни Халиля, ни Шмендрика, ни даже развесистое древо. У озабоченой Офры что-то не сходилось в чертежах; Ципи, замотанная в оренбургский пуховый платок (подарок богатых родственников, живущих в России) сосредоточенно скреблась маленьким совком о белую стену. Музыки уже не было слышно, а ди-джея — видно. Через какое-то время он показался и объявил, что срочно возвращается в Токио, поскольку заболела жена.
Бахур хазак остался один.

К вечеру я так наломался с кайлом и лопатою, что не пошел на вечеринку к новозеландцам и лишил себя удовольствия сплясать с ними хула-хула, или танец живота.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утром Офра звонила в посольство, прося прислать кого-нибудь, но г-н Дуби Гад (настоящий) ответил, что тратиться лишний раз на билет посольство не имеет возможности. В итоге работа продолжалась следующим образом: Ph.D.- хазак вгрызался в куб с шаткого помоста и позже с земли, отделяя четыре фигуры от центрального ствола. Поскольку фигурам полагалось держаться за руки, их нельзя было отделять друг от друга, а надо было прорубать между ними узкие и низкие штольни, (а может быть, штреки). Всего предстояло вынуть несколько кубометров породы. Ципи сочувственно вздыхала и честно обтесывала своим совком мелкие детали.
Я углубился в забой. Из забоя шел пар.
За ударами лопатой я смутно слышал как приходили шведы, приносили «Абсолют». Офра их отшила, сказав, что нас мало, пить некогда.
Сама она была занята формовкой бедер льва. Художественный образ льва возник в процессе творчества, в результате корректировки планов. Львом стал волк пророка Исайи. Впрочем, у пророка был и лев, но в дружбе с теленком. Изначальный ягненок, у нас также видоизменился, разросшись в матерую овцу, но теленком все же не стал.

Налепляя то там, то сям мокрые комки снега, Офра добилась идеальной гладкости и атлетической выпуклости львиных задних конечностей при виде спереди. К концу третьего дня бедра льва сияли своей подмерзшей корочкой и тщательной отделанностью, являя пример того, что должно в конце концов родиться из вполне еще бесформенной глыбы. Переодетый Дуби Гад, в девичестве Миядзава, в куртке Israel стойко стоял в полутора метрах, любовно глядя на трудившуюся жену. Время от времени он охотно объяснял любопытным прохожим и гуляющим идею будущей композиции, а заодно делился мыслями еврейского народа по поводу мира во всем мире.

Из своего забоя я видел перманентные кучки японцев, скаливших зубы, и выманивавших меня наружу, чтобы сфотографироваться со мною (а точнее с моей бородой и носом) в обнимку. Вообще за четыре дня японцы наводили на нас камеры не менее четырехсот раз. А может, и вдвое больше. Они совершенно свихнуты на фотографии. Зачем им нужны девять десятых нащелканных ими картинок — объяснить решительно невозможно.

За обедом Офра сказала, что еще раз звонила в посольство, требуя человека, и они сжалились, сказав, что человек уже едет. Человек из посольства не появился и к вечеру. Я уже мало что соображал, сжимая лопату обледенелыми рукавицами и сипло хекая с каждым броском.

Спортсмены города-побратима Портленда, олдовые мены лет в среднем пятидесяти в умопомрачительных ковбойских нарядах, приходили звать на ночную пирушку. Увы, сил оставалось лишь на то, чтобы залезть в ванну, и, если повезет, вылезти. И был вечер, и было утро —

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Под утро приснилось как в 1981 году в знатном свиноводческом совхозе «Волоколамский» я, юный дипломированный искусствовед, строил с друзьями-шабашниками свинарник. Проснулся посвежевший и растроганный. За окном «Гранд отеля» мороз и солнце — день чудесный.

Гад-Миядзава за завтраком участливо интересовался моим здоровьем. Перед началом работы прошелся мимо изделий кухонных артистов и европейцев. Практически у всех уровень сделанности уже позволял судить и об идее и воплощении.

Менее продвинутыми, чем мы, оказались лишь ребята с острова Тасмания. Этот австралийский штат почему-то выступал отдельно от материковой Австралии. Они задумали каких-то зубастых утконосов, вылезающих из норы, но нора была еще слишком тесной, а утконосы — поленообразными. Намного интересней, чем их творчество, были сами тасманийцы. При виде одного из них, здоровенного рыжего малого с квадратной, словно наспех отесанной топором физиономией, немедленно вспоминалось кем были первые белые поселенцы Тасмании. Этот уркаганского вида парень ирландского происхождения выдался явно в своих каторжных предков. Впрочем, нраву он оказался вполне мирного — наступив во время заключительного банкета мне на ногу, он страшно осклабился, но не зарезал, а сказал, как истый Собакевич, «Sorry».

Симпатичные и маловыразительные австралийцы неспешно ваяли маловыразительных кенгуру. Рядом почти черные на фоне снега индийцы трудились на хоботом бога Ганеши, сидевшего на троне и хорошо вписанного в куб, — много рыть и тесать расслабленным вегетарианцам было ни к чему.

Зато команды из Восточной и Юго-Восточной Азии поражали прихотливым кружевом из снега. Индонезийцы изобразили тощего старика с бойцовским петухом. У старика наличествовали морщины, а у петуха — шпоры.

Малайцы нарезали дракона в кольцах, китайцы — лихих наездников в галопе, жители Гонконга — птицу феникс в куче пепла, еще кто-то — еще кого-то. Объединяло все эти композиции то, что их можно было назвать «китайской работой» — неправдоподобной по технической сложности, умопомрачительной по миниатюрной изощренности, и начисто лишенной пластической, то есть истинно художественной выразительности. Впрочем, миниатюристско-ремесленная эстетика вполне соответствовала вкусам кухонных художников и их обычной клиентуры. Снежно-ледяное кружево сильно напоминало многоэтажные банкетные торты или ледяные дворцы для охлаждения в них бутылок.

Немногочисленных европейцев можно было вычислить сразу по общему абрису их скульптур. Более того, поскольку это были исключительно скандинавы — шведы, датчане и финны, а также сборная команда Европейского Союза, то безошибочно чувствовался некий северный дух. Лаконизмом очертаний и простотой объекта изображения их композиции напоминали некогда любимый советскими прогрессистами-шестидесятниками «финский дизайн». Финны, недолго мучаясь, спилили практически весь свой куб, оставив две элегантные изогнутые полоски посередине — надутые узкие паруса двух лодочек. Датчане, щеголявшие все время в рогатых шлемах, явно были озабочены темой головных уборов — их композиция являла собой огромную зубчатую корону. Ну, а шведы, как и следовало предполагать, вытесали из снега трехметровую бутылку водки, написав на ней «Absolute Ice». Много времени это у них не заняло, и они плавно и горделиво прогуливались вокруг, скромно говоря всем желающим послушать: «Absolute Vodka — Absolute Ice — Absolute Art». В подтверждение они доставали бутылочки «Абсолюта» и предлагали выпить и убедиться.

Обе американские команды — пожилые ковбои города Портленда и члены национальной сборной — пошли по линии индейской темы.
Совсем неплохо они изобразили вигвам и тотемный столб, лодку-пирогу и великого духа гор. В японском жюри, скажу забегая вперед, это не встретило понимания. Зато я с грустным и сочувственным пониманием (или измышлением) отметил эту тягу к коренному американскому фольклору — белые фантазии на краснокожие темы. Ставка последних десятилетий на синтез с черной стихией (долго искал слово — культурой? традицией? — нет, скорее, именно стихией) привела к малоожиданным либералами и демократами последствиям и скорее уже пугает, чем привлекает. Выморочное индейство в духе хипповой или фениморо-куперовской атрибутики менее опасно и (пока, по крайней мере) более романтично.

Но вернемся к нашему мировому древу.
Обещанный иш хазак ми шагрирут (крепкий мужчина из посольства) все не являлся. Я с тайно-злорадной (а скорее, попросту усталой) мыслью решил не отделять четвертую фигуру от ствола, оставив эту самую тяжелую работу мифическому посланцу. Он появился, когда его не ждала даже доверчивая и верноподданная Офра, — вечером. Поглядев на его смуглую физиономию, трогательно высовывавшуюся из лыжной шапки и полюбовавшись на лопату в его руках, я вздохнул и стал долбить четвертый угол. Как быстро выяснилось, Моти вообще не должен был вкалывать. Лопата в руках символизировала его личные демократические наклонности и желание помочь. Согласно официальному плану, он прибыл под занавес, чтобы посмотреть что мы там наваяли.

Ципи похоже вылепила грустную овечью морду на Сарином тулове. В свете прожекторов ослепительно сверкали Офрины бедра льва и бессловесная улыбка ее мужа, стойко простоявшего три дня внутри веревочной ограды нашей площадки.

По дороге в гостиницу просил Ципи, второй год изучающую японское общество в Токио, объяснить мне загадочную специфику современного японского сознания. Все виденное мною сильно не совпадало с книжным образом, почерпнутым мною из средневековых стихов или картин. С близкого расстояния японцы выглядели куда как менее элегантными. Миф о церемонной вежливости и предупредительности рассыпался на глазах. Ципи грустно вздыхала и обещала пригласить в Токио на шабат.
«Большое спасибо», — отвечал, я вспоминая щемящий олимовский опыт.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ

За завтраком ожидало радостное явление — вернулся из Токио Дани.
Жене его стало лучше, и несмотря на то, что прижимистое посольство согласилось оплатить ему лишь половину дороги, он героически решил прильнуть к родной команде, дабы поучаствовать в заключительной церемонии. Ваять в этот день надлежало не до одиннадцати вечера, как в три предыдущих дня, а всего лишь до часу. После этого следовал обед, переходящий в банкет, с вручением медалей и призов.

Большая часть команд на площадку не явилась. Скульптуры их сияли, если не красотой, то законченностью. Однако тасманийцы с израильтянами лихорадочно суетились вокруг своих глыб, являя образец спортивного мужества и воли к победе.

Вырубив вчерне четыре фигуры и ствол, я был назначен Офрой к вырезанию листьев на древе. Специфическое, доложу вам, занятие — вырезать пальмовые листья из снега.

Сама Офра делала в сотый раз последний touch на бедрах льва, доведя их до умопомрачительной гладкости и размера. Неожиданно выяснилось, что эти бедра занимают все пространство от львиной талии и до пьедестала. На коленные чашки места уже не оставалось. Замешательство длилось всего секунду. В экстремальных ситуациях еврейский ум работает молниеносно и изобретательно.

- Пусть он стоит на коленях, — скомандовала Офра, — и других так же поставьте.
Благо фигуры представляли собой еще толстые колоды, снегу для постановки их на колени было сзади вдоволь. Стоявшим по сторонам от Льва-Йосефа Саре-овце и Халилю, который должен был воплотиться в птицу с человечьим туловищем, стали немедленно подрубать колени. Со Шмендриком вышла заминка. Росточку он был маленького (ребенок все-таки, согласно пророку Исайе), и поставленный на колени, он бы не дотянулся до остальной компании.
- Пусть он за них не держится, — быстро нашлась Офра. — Опустим их руки.
Готовность художника менять на ходу собственный выстраданный замысел вызывала уважение.

Я, по-землекопски хекая, удалым ударом разрубил сцепившиеся руки ребенка, овцы и птицы. Шмендрик остался один. Он стоял, повернувшись спиной к древу и звериной троице. Побратавшиеся лев и овца с птицей впридачу никак не могли последовать за ним тропою мира, ибо прочно стояли на коленях мордами в противоположную от пастыря сторону, отделенные от него для верности толстым деревом.
- Офра-сан, — озабоченно сказал я. — Боюсь, что идея шествия за ребенком не очень прочитывается.
- Ах, оставь свои русские шуточки, — закричала в сердцах г-жа Цадик-Миядзава, мучительно раздумывая, что можно сделать, чтобы сделать фигуре ребенка конечности посимметричней. Я же от восхищения выпал в культурологический осадок. В сходной ситуации в пионерлагере, детской спортивной школе или в Красной Армии мои ехидства были бы однозначно «еврейскими». «Да, страшно далеки они от народа-гегемона», — обреченно загрустил я.

Между тем, поскольку из оставшегося на Шмендрике материала вытесать плечи и руки равной длины и ширины было невозможно, Офра решила срыть его совсем. Моти в шапке довольно ловко с этим справился под мой одобрительный комментарий: «Меньше народа — больше кислорода».
- Чего больше? — подозрительно вскинулась Офра.
- Оксиджен ётэр гадоль (кислорода больше), — пояснил я, но всем было не до смеха.

Без недовоплощенной идеи Шмендрика звери почувствовали себя вольнее. Лев, скаля длинные клыки, тщательно вылепленные Ципи, уверенно тянул на себя овцу. Ципи как раз разрабатывала ее пластически, налепляя огромные сферические груди и выдающийся живот. Сара быстро приобретала очертания языческой богини плодородия или плотских излишеств в индийском духе.

В это время Дани, бесстрашно качаясь на стремянке, художественно вырезал прожилки листьев. Довольно быстро с одним листом сантиметров шестьдесят пять в длину случилось то, что должно было случиться. Он оторвался от ветки родимой, и стремительно кружась, бухнулся на Сарину руку, свободную от львиного пожатья. Рука подумала и с мягким чавком упала.
Офра сдержанно застонала.
Г-н Миядзава сменил улыбку на сочувственно-озабоченную.
Моти отошел за дерево. Через минуту там что-то глухо шмякнулось.
- Офра, я снял руку с птицы для симметрии, — сказал он, выходя из-за дерева.
Офра охнула и кинулась за дерево, а я, отойдя на два метра, залюбовался Сарой.
И тут неожиданно мне открылась подлинная глубинная суть ее образа.
С отрубленной рукой, с дородной грудью, солидным носом и овечьими глазами навыкате, она, стоя на коленях, склонялась к весело скалившемуся льву, крепко схватившему ее за оставшуюся руку. Передо мной была персонификация еврейского народа, блеющего о мире даже и в полусъеденном состоянии. «Откуда это вылезает в гордых израильтянах?», — думал я. Вылезает трагикомическим образом, против воли и явно помимо сознания. Было грустно.
Смеяться над этим уже не хотелось.

Однако японская публика, стоявшаяся густой толпой и с удовольствием глазевшая на последние отчаянные действия израильской команды, забавлялась вовсю.
- Офра, — встрял я в работу художницы, вырезавшей в качестве финального аккорда на дереве кору. — Японцы спрашивают, почему евреи борются за мир стоя на коленях и почему у них такие морды.
Что мне им говорить?
Г-жа Цадик метнула на меня взгляд в котором затравленность овцы соседствовала с яростью льва.
Я спрятался за ствол.
Пришли члены жюри и объявили, что время вышло. Моти и Дани спешно подмели площадку, сгребая комья снега и ампутированные руки.

Я обошел еще раз променад.
Я увидел, что шведская водка, австралийские кенгуру с утконосами, финские паруса, американский вигвам и разные китайские работы кухонных артистов — все между собой очень несхожие — объединялись чем-то общим, что отделяло их композиции от нашей.
От израильской их отличало отсутствие высокой и важной идеи, тяжелой идеологической нагрузки. Большая часть участников относилась к снежному празднику легко и играя. Израиль даже и в этом отношении вдруг напомнил лопнувшую в конце концов от идеологической важности державу, которая трубила во все концы о борьбе за мир.

«Когда много говорят о мире — готовься к войне», — учил древнекитайский мудрец Сюнь-цзы. Интересно, не вспоминают ли это изречение японцы, глядя на израильское изваяние? О евреях у них вообще, кстати, несколько ошеломляющее представление, о чем свидетельствуют хотя бы две здоровенные полки в главном книжном магазине Саппоро, в двух шагах от променада, забитые антисемитской литературой. Антисемитизм в стране без евреев и без христианских корней антисемитизма — любопытнейшая, кстати, культурологическая проблема, о которой можно порассуждать как-нибудь особо.

Идеологически нагруженная композиция нескладного декоратора в отставке, а ныне японской жены, получила одобрительную санкцию посольства — видно, это соответствует неким общим представлениям о том, каким должен быть имидж Израиля за рубежом.

Никому не пришло в голову то простое обстоятельство, что снег вообще, как материал, не слишком уместен для воплощения идеи вечного вселенского мира. Через три-четыре дня, максимум неделю, скульптуре суждено оплыть и растаять — наглядно продемонстрировав тем самым судьбу еврейских попыток устроить мир — даже не во всем мире, даже не на одной его шестой, а всего лишь на крошечном пятачке, волею Бога ставшим и замковым камнем, и камнем преткновения для западной цивилизации.

Утешительный приз достался тасманийцам. То, что японское жюри нас не пожалело — и радовало, и наводило на размышления одновременно.
А потом был банкет — с роскошной жратвой и с самодеятельностью.
Малайцы пели, корейцы — тоже, индианки танцевали, звеня кольцами в носу и выпадая пухлыми складками из коротких кофточек. Бравые ковбои из города Портленда в качестве чего-то национального изобразили сценку с распиливанием настоящей горной лыжи (типологический субститут щедрого разбивания автомобилей в боевиках).

Израильтяне придумали кое-что покруче. Неутомимая Офра, вдохновенное лицо которой не омрачалось ни малейшим следом переживаний, взяла микрофон и заявила, что израильтяне не просто покажут всем свои национальные танцы — «Мы научим вас танцевать», — уверенно прокричала она.
- Ну-ка, шире круг. Отодвинем столы. Вот так. Все взялись за руки. Дани, где кассета? Итак, сначала бежим налево, потом направо, потом в центр, поднимаем руки и кричим «Май-май-май». Ну-ка, разом! Дани, заводи.
Дани завел.
Огромный круг всколыхнулся и наступая друг другу на ноги побежал сначала налево, потом направо.
- Май-май-май-май, — ревели в полном восторге американцы. Им тонко и застенчиво подпевали индонезийцы, с трудом уворачиваясь от грузных шведов, впадавших в абсолютный отруб.
Израильские заводилы самодовольно переглядывались.

Наутро был разъезд. Я один оставался в Саппоро, чтобы, честно наломавшись во славу отечественного спорта, отправиться, наконец, в библиотеку местного университета. Предстояло снимать гостиницу самостоятельно, а потом ехать в Хакодатэ. После завтрака, заметив в руках у Дани пакет с практически нетронутыми кормовыми деньгами, выданными японцами на четверых и остававшимися в коммунальном пользовании, я, смущаясь, попросил у будущего специалиста по менеджменту свою часть.
- А никакой части нет, — удивленно глянув ответил он. — Группа решила (ах, да, тебя ведь почему-то тогда не было) помочь г-ну Миядзава, которому не оплатили дорогу, и мне, которому дорогу оплатили лишь наполовину.
- Тода раба, — автоматически пробормотал я.

Февраль 1995,
Саппоро-Токио

После снежного ваяния Е.Штейнер не вернулся в Израиль, а остался в Японии, откуда впоследствии перетек в Нью-Йорк, где и провел последующие десять лет, преподавая японское искусство. В настоящее время живет между Нью-Йорком, Манчестером и Москвой, читая лекции в местных университетах. Автор восьми книг (три последние, вышедшие в 2006: «Без Фудзиямы», изд-во «Наталис», «Письма из пространства», (изд-во «Новое литературное обозрение»); «Дзэн-жизнь: Иккю и окрестности» (изд-во «Петербургское востоковедение»).

 
Православная церковь в Саппоро
Православная церковь в Саппоро
автор перед сокрытым в снегу шедеворм
автор перед сокрытым в снегу шедеворм
Журнал «Русское искусство»

1923 – Журнал «Русское Искусство» в 1923 году

№ 1/2004 – «Союз русских художников»

№ 2/2004 – «Санкт-Петербург»

№ 3/2004 – «Коллекции русского искусства за рубежом»

№ 4/2004 – «Графика в музеях и частных коллекциях России»

№ 1/2005 – «Москва художественная»

№ 2/2005 – «Открытия в искусстве и искусствознании»

№ 3/2005 – «Русская Швейцария»

№ 4/2005– «Ратная слава России»

№ 1/2006– «Встреча искусств»

№ 2/2006– «Русская провинция»

№ 3/2006– «Искусство императорского двора»

№ 4/2006 – «Жизнь художника как произведение искусства»

№ 1/2007 – «Коллекционеры и благотворители»

№ 2/2007 – «Почтовые миниатюры: марка и открытка в художественном пространстве»

№ 3/2007 – «Россия — Германия. Диалог культур»

№ 4/2007 – «Изящные искусства и словесность»

№ 1/2008 – «Семья Третьяковых. Жизнь в искусстве»

№ 2/2008 – «Впервые – через 85 лет – публикация I номера журнала «Русское Искусство» за 1923 год»

№ 3/2008 – «Художественное наследие 60-х годов ХХ века»

№ 4/2008 – «Сенсации в искусстве. Открытия. Гипотезы»

№ 1/2009 – «Русская икона»

№ 2/2009 – Переиздание сдвоенного (II и III номеров) выпуска «Русского искусства» 1923 года