«Счастливая звезда» придворного живописца в России

Г.Г. Чернецов. Присяга цесаревича Александра Николаевича в Зимнем дворце. 1837. Картон, м. 24,3х19,6. Государственная Третьяковская галерея. Москва

1 октября 1710 года в Вене художник Иоганн Готфрид Таннауер подписал договор, заключенный с ним по поручению русского двора бароном Урбихом. По взаимной договоренности, Таннауер соглашался за сумму 1500 гульденов «службу его царского величества принять, и его величеству живописью портретов больших и малых в миниатюре, имея искусство в обеих, наилучшим моим художеством служить» (1). При этом оговаривалось право Таннауера покинуть Россию в случае, если «его работа не будет угодна или обычай земли и воздух не позволят ему далее оставаться». Тогда художник вряд ли осознавал свою почетную миссию: ему было суждено стать первым в русской истории придворным живописцем.

Должность придворного художника появилась в России в петровскую эпоху, в период освоения европейской придворной культуры и становления искусства нового времени. На смену «царскому изографу» (это название носили Симон Ушаков, Карп Золотарев, Иван Рефусицкий) пришел «гофмалер». Официально оформился его статус, определились права и обязанности.

Согласно «Табели о рангах», должность придворного живописца не присваивала какого-либо класса. При зачислении на русскую службу с придворным живописцем, как правило, иностранцем, заключался контракт, который информировал о профессиональных возможностях и квалификации претендента и заявлял о совместных намерениях двора и художника. В России жалованье гофмалера выплачивалось обычно из Кабинета Его Императорского Величества по третям года (январская, майская и сентябрьская). Необходимые материалы (краски, кисти, холсты), квартира (мастерская), дрова и свечи также оплачивались казной. Придворный живописец, как фиксатор событий, слуга и сподвижник «при деле», выступал в качестве важного объекта, «украшавшего» новый царский быт (2).

Иоганн Готфрид Таннауер прибыл в Россию в возрасте 30 лет вполне сложившимся мастером. В марте 1711 года в Смоленске состоялась его первая встреча с русским царем, который направлялся в Прутский поход. Петр I сразу же потребовал художника сопровождать его. Будучи по натуре личностью деятельной и творческой, царь-реформатор высоко оценивал роль художника как человека нужного для укрепления престижа государя и государства.

Прутский поход закончился неудачей. Таннауер потерял имущество и произведения, привезенные с собой. Пройдя в буквальном смысле «боевое крещение», немецкий художник был свидетелем бесстрашного поведения Петра I в трагической ситуации. Закономерно, что в ранних изображениях Петра кисти Таннауера, он предстал в образе героя – полководца на фоне сражений («Петр в Полтавской битве», 1710-е, ГРМ; «Портрет Петра Великого» ,1716, Государственный историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль»). В ноябре 1711 года И.Таннауер написал портрет Петра I. для дома Черноголовых в Риге (3). Придворный живописец Таннауер выступил как творец определенного канона императора, который многократно повторялся самим художником и другими мастерами. Так, типология Петра I, разработанная Таннауером, стала образцом для начинающего русского живописца И. Никитина («Портрет Петра I на фоне морского сражения», 1715, Екатериненский дворец, Царское село).

Деятельность гофмалера Таннауера при петербургском дворе была широка и многообразна: он писал портреты и миниатюры, исполнял рисунки тушью, а также ремонтировал часы (4). Отметим, что такой универсализм придворного мастера, был обычным делом при других дворах Европы. Так, Иоганн Христоф Гроот, был не только гофмалером Вюртембергского двора, но и исполнял обязанности «гофмузикера» и хранителя картинной галереи. Он трудился над эскизами новых ливрей, маскарадных одежд, фейерверков, оформлял кареты и экипажи, золотил решетки, декорировал мебель и даже «проектировал» фигурные торты. В придворной иерархии гофмалер занимал примерно такое же положение, что и лейб-медик, повар или прачка. В определенном смысле он был среди избранных слуг, допущенных «к телу» императора. Показательно, что любое официальное обращение к русскому монарху придворный живописец, даже будучи иностранным подданным и свободным человеком, должен был завершить так: «Вашего Величества нижайший раб». Однако в творческом смысле гофмалер, при всей зависимости от вкуса монарха, был достаточно свободен. Важной частью его профессии было предугадать желание высокого заказчика, а иногда буквально «навязать» свое видение «объекта».

Примером диалога художественной французской культуры и русского царя-заказчика может служить деятельность Луи Каравака. 13 ноября 1715 года в Париже П.Б. Лефорт заключил с ним контракт о принятии на службу для написания «работ в живописи на масле, исторических картин, портретов, лесов, деревей и цветов, зверей как в больших, так и в малых размерах» (5). Подобно Таннауеру, Каравак был в расцвете творческих сил и мог рассчитывать на то, что возраст (32 года) и опыт живописца будут отмечены русским царем. Однако по прибытии в Петербург, Каравак не получил должности «гофмалера», а служил в ведомстве Городовой канцелярии (по другим сведениям – в Петербургской Губернской канцелярии), затем в Канцелярии от строений. Его жалованье было гораздо меньше, чем у Таннауера (всего 500 рублей в год). Тем не менее, французский художник постоянно исполнял царские заказы. Так, ему было поручено написать картины на сюжеты русско-шведской войны, однако он написал только «Полтавскую битву». Не будучи формально придворным живописцем, Луи Каравак все же удостоился чести писать государя с натуры (в 1722 году он сопровождал Петра I в Астрахань). В настоящее время с именем Л. Каравака связывают два полотна: «Портрет императора Петра I» (1717, ГРМ) и «Портрет императора Петра I» (1720-е, Президиум АН, Москва). В отличие от барочных изображений Петра I кисти И. Таннауера, прославлявших монарха — полководца, произведения Каравака носят «деловой характер» и дают представление о монархе – созидателе. Первым русским придворным живописцем был Иван Никитин, который был введен в придворный штат как гофмалер в марте 1721 года, вскоре по возвращении из Италии. В отношении его Петр I проявлял не только личную симпатию, но и гражданскую гордость «за доброго мастера» из русского народа. Император настойчиво «рекомендовал» приближенным заказывать портреты у Никитина, приказал построить ему Каменный дом за счет государственной казны. Для этого живописцу был отведен участок, занимаемый ныне домом № 70 по набережной реки Мойки (напротив Мариинского дворца). Однако жалованье русского художника оставалось меньше, чем у иностранцев (6). Пребывание при дворе Петра Великого одновременно двух официальных придворных живописцев, а также других иностранных мастеров, создавало атмосферу творческой конкуренции. Такое положение вещей заставляло каждого активнее работать, ярче проявлять способности, говоря современным языком, максимально «выкладываться». Несмотря на соперничество, придворным мастерам приходилось и сотрудничать.

Так, Иоганн Таннауер и Иван Никитин участвовали в церемонии погребения (март 1725) Петра Великого. Сохранилось несколько изображений императора «в усопшем виде» (И.Н Никитин «Петр I на смертном ложе», 1725, ГРМ; И.Г. Таннауер «Петр I на смертном ложе», 1725, ГЭ). В отличие от Никитина, который остро ощутил боль и скорбь потери великого реформатора страны и личного покровителя художника, Таннауер объективнее и суше. Придворный живописец-иностранец лишь фиксирует событие, физиологически точно передает мертвенную бледность лица, заострившийся нос. Русский художник выбрал необычный ракурс, благодаря которому мертвый Петр остается величественным, а также использовал горячие красно-коричневые тона, подчеркивающие трагизм происходящего.

После смерти Петра положение Таннауера и Никитина ухудшилось. При императрице Екатерине I придворным живописцам весьма нерегулярно выплачивали из казны причитающееся им жалованье, и они пришли «в немалое разорение». Мастерская, обещанная русскому художнику, так и не была построена. Срок контракта с Таннауером к тому времени истек, и он направил прошение, в котором в довольно резких выражениях писал: «прошу, токмо о свободном моем апшите. Ибо при таком случае, я не намерен больше здесь оставаться, но желаю щастия своего в иных местах искать» (7). 20 января 1727 года Екатерина I издала специальный указ об освобождении гофмалера Таннауера от должности. После отъезда Таннауера и Никитин не задержался на этом посту. Он был уволен в августе 1729 года уже при императоре Петре II, «не имевшем нужды в его услугах». Конец жизни русского мастера был трагичен: августе 1732 года Иван Никитин был арестован за хранение тетради с пасквилем на Феофана Прокоповича, бит плетьми и сослан в Тобольск.

Гораздо удачнее сложилась судьба Луи Каравака, назначенного при императрице Анне Иоановне «придворным первым живописного дела мастером» (сперва с окладом 1500 рублей, потом – 2000 рублей в год). Искусство портрета стиля рококо, которым в совершенстве владел французский живописец, отвечало вкусам и других государынь. Поэтому в качестве гофмалера Каравак оставался и при правительнице Анне Леопольдовне, и при императрице Елизавете Петровне. В царствование Елизаветы Петровны законодательно закрепилась строгая регламентация царского образа. По закону Российской империи, «вольные» изображения царствующей особы, не прошедшие «апробацию» (утверждение) императрицы, уничтожались, а исполнители строго наказывались. Придворный живописец Каравак, который писал цесаревну Елизавету еще девочкой, стал автором ее официального изображения в качестве новой императрицы. В мае 1743 года ему был поручен ответственный заказ – исполнить четырнадцать портретов Елизаветы Петровны для российских посольств за границей (8).

В царствование Елизаветы Петровны наряду с Луи Караваком работал еще один гофмалер, немец Георг Христоф Гроот (сын придворного живописца И.Х. Грота из Вюртемберга). Он поступил на службу во время краткого правления Анны Леопольдовны. С воцарением дочери Петра Великого Гроот остался при дворе «на тех же кондициях». Его жалованье составляло 1500 рублей в год, «да сверх того квартира, или вместо квартиры, по десяти рублей на месяц, да на дрова по тридцати рублев в год» (9). В переводе эта сумма составляла три тысячи гульденов, что было фантастически много по сравнению с жалованьем отца Грота (300 гульденов). В 1743 году Г. Гроот был назначен «галереи директором». Придворный живописец активно формировал первые императорские картинные галереи в Эрмитаже и Царском селе. Г.Х. Гроот достиг успеха благодаря «малым» портретам-картинам, на которых «веселая Елизавет» представала в самых разных образах и облачениях: полковница на коне в Преображенском мундире, знатная дама на балу, в маскарадном домино или обнаженная богиня («Портрет императрицы Елизаветы Петровны в образе Флоры», 1748, Государственный художественно-архитектурный дворцово-парковый заповедник «Царское село»). Представив царицу обнаженной, немецкий художник допускал невиданное в глазах русских православных людей кощунство и незнакомую доселе вольность. Безусловно, придворный портретист мог позволить себе подобную композицию только с дозволения самой государыни; тем самым русский двор приобщался к куртуазной европейской культуре. При написании подобных сюжетов во Франции блистательно использовались мотивы галантной эклоги, эротического подтекста, весь арсенал «небрежных шалостей французского остроумия» (А.С. Пушкин). В России же Гроот создал изящную «вещицу» стиля рококо. В Людвигсбурге, где сформировался немецкий художник, во дворце герцога имелись специальные «партикулярные кабинеты». Их интерьеры расписывались «веселыми» мотивами, а в специальных витринах хранились миниатюры и малоформатные картины скабрезно-эротического содержания. «Портрет Елизаветы Петровны в образе Флоры» кисти Гроота предназначался для личных апартаментов императрицы и был скрыт от посторонних глаз занавеской.

После внезапной кончины Георга Христофа Гроота в 1749 году срочно потребовался новый придворный живописец. В 1750 году на это место по рекомендации графа Н. Бьельке, у которого М.И. Воронцов запросил «сильного портретиста», был определен австрийский живописец Георг Гаспар Преннер, работавший в те годы в Риме. Контракт был заключен на три года на тех же «кондициях», что и с живописцем Гротом (10). Преннер пробыл в России пять лет и написал «Портрет императрицы Елизаветы Петровны» (1754, ГТГ), в котором русская императрица представлена в цветочном обрамлении (в соответствии с традицией изображения мадонны в западноевропейском искусстве). Парадный портрет кисти Преннера может служить яркой иллюстрацией отражением теории «комплементирования», весьма распространенной в Германии и Австрии. В одном из трактатов Х. Вейзе говорилось, что сама природа учит комплементам: цветы раскрываются утром, приветствуя восход солнца, своего повелителя; железо движется, как только почувствует магнит. «Весь мир исполнен комплиментов», а потому искусная лесть – важная и нужная наука (11). Гофмалер Преннер использовал богатый арсенал живописных комплементов. Он уподобляет Елизавету Петровну солнцу (не случайно над ее головой подсолнух), благодаря которому пышно расцветают экзотические растения и простые полевые цветы. Говоря аллегорически, благодаря мудрости императрицы, благоденствуют все сословия.

Во время правления Екатерины Великой положение придворного живописца меняется. Датский художник Вигилиус Эриксен, потерпевший в 1757 году неудачу на родине в конкурсе Королевской академии, приехал искать счастья в Россию. После восшествия на престол Екатерины II он сделал блестящую карьеру. По свидетельству Якоба Штелина, «с начала правления императрицы Екатерины II Эриксен содержался как первый придворный живописец. Он никогда не состоял на жалованье, а заставлял оплачивать каждую картину особо и с избытком. Его ежегодный заработок только при дворе оценивался в 5 тысяч рублей» (12). Написанный для аудиенц-зала в Петергофском дворце «Портрет Екатерины II верхом» (ГЭ) кисти Эриксена стал важным художественным свидетельством судьбоносных дней исторического переворота 28 июня 1762 года. В период коронации, осенью 1762 года Вигилиус Эриксен находился в Москве, где исполнил еще один портрет императрицы. В «Портрете перед зеркалом» (ГЭ) он использовал своеобразный художественный прием. Отражение в зеркале позволяет увидеть императрицу одновременно в профиль и анфас.

«Запечатлено две ипостаси Екатерины: твердый, почти суровый, отвлеченный, как отчеканенный на монетах, профиль Императрицы Всероссийской и приветливое, хотя и светски холодное, повернутое к зрителю лицо умной и обаятельной женщины» (13).

Профильное изображение Екатерины II было использовано и в портрете императрицы кисти русского мастера Федора Рокотова (1763, ГТГ). Не будучи придворным живописцем, он также исполнил коронационный портрет императрицы, где она впервые была представлена во всех регалиях царской власти. В основу большого парадного полотна лег профильный этюд (ГТГ), имеющий надпись на обороте: «писан въ 1763:м году месi майя 20 дня. Писал живописец академиi адьюнктъ Федоръ Рокотовъ. За работу заплачено тридцать рублевъ». Камер-фурьерские журналы свидетельствуют, что в день, указанный на полотне, императрица находилась в Ростове Великом. Мог ли русский художник сопровождать в ее путешествии? В этой работе Рокотов сумел уйти от избитых приемов обычных «представительских» портретов предшествующего времени. Показательно, что портрет кисти Рокотова был признан официальным изображением императрицы. В 1766 году по заказу Коллегии иностранных дел он исполнил шесть экземпляров, которые были разосланы в ряд российских посольств за границей (14).

Императрица очень любила и работу Михаила Шибанова, где она представлена в дорожном костюме. Екатерина II и охотно дарила эти изображения, переведенные П.Г. Жарковым в миниатюру.

Одновременно с датским и русским художниками над коронационным портретом Екатерины Великой работал итальянский мастер Стефано Торелли. Итальянский мастер. В 1768 году он вступил в должность придворного живописца. На этом посту он оставался вплоть до самой смерти, последовавшей в 1780 году. На место «бывшего в службе живописца Тореллия» был принят англичанин Ричард Бромптон. Через два года, исполнив портреты императрицы и ее внуков Александра и Константина, придворный живописец скоропостижно скончался в Царском селе «от гнилой горячки».

В годы правления Павла I в Петербург был приглашен Мартин Квадаль, портретист венского двора, с которым «князь Северный» (псевдоним великого князя Павла Петровича) мог познакомиться во время заграничного путешествия. Его картина, посвященная коронации Марии Федоровны, хранится в Саратовском музее им. А.Н. Радищева. Однако он не имел официального звания. Пост придворного живописца занял в 1798 году Гебхард Кюгельхен. Он удостоился особой милости императора, написав его в кругу семьи (работа хранится в Государственном художественно-архитектурном дворцово-парковом музее-заповеднике «Павловск»).

Итак, в России на протяжении всего XVIII века работали только восемь придворных живописцев. Среди них – иностранцы: саксонец И. Таннауер, гасконец Л. Каравак, шваб Георг Христоф Гроот, австриец Георг Гаспар Преннер, итальянец Стефано Торелли, британец Ричард Бромтон, немец Гебхард Кюгельхен и единственный русский — Иван Никитин, прошедший обучение в Италии. Все выдающиеся русские портретисты второй половины столетия (Федор Рокотов, Дмитрий Левицкий и Владимир Боровиковский), а также пенсионеры Академии художеств, совершенствовавшие мастерство в странах Европы (Антон Лосенко, Иван Акимов), не удостоились столь высокого статуса.

Придворный живописец в России XVIII века служил своего рода «проводником» между западноевропейской и русской придворной культурой. Молодая российская империя привлекала иностранного мастера прежде всего выгодными материальными и бытовыми условиями, обилием гарантированных заказов, а главное тем, что в далекой стране было легче реализоваться творчески.

Придворный живописец, чтобы не потерять доходное место, как чуткий метеоролог должен был иметь своего рода внутренний барометр, предсказывающий изменения придворного климата. Каждый из придворных мастеров в силу национального темперамента, воспитанный на определенных художественных традициях своей страны и эстетических устремлениях времени, не мог преступить выработанные в обществе и в искусстве правила. Однако в силу собственных представлений о художественной правде, со всей силой своего таланта он утверждал незыблемость родовых качеств монарха, подчеркивал его высокое положение, а в целом, способствовал укреплению в России государственных идеалов просвещенного абсолютизма.

В XIX столетии историческая обстановка изменилась. Институт придворных живописцев в ту эпоху не столь привлекателен для иностранных мастеров. Все чаще модные в Европе живописцы приезжали в Россию на краткий период и работали при дворе, исполняя конкретный заказ, не обременяя себя дополнительными обязательствами. Так, английский художник Джорж Доу приехал в Петербург по приглашению Александра I для работы над портретами военной галереи Эрмитажа. В 1828 году он удостоился почетного звания «первого портретного живописца» русского двора. Будучи знатоком авторского права, Доу педантично соблюдал юридические формальности и не допускал своего творческого закрепощения. Один из самых популярных баталистов и портретистов Берлина Франц Крюгер шесть раз посещал Петербург, но, несмотря на выгодные предложения, так и не связал себя обязательствами придворного живописца.

Все чаще должность придворного художника в России «доставалась» отечественным мастерам. В 1823 году этот пост занял исторический живописец Василий Шебуев. В 1829 году был записан в Кабинет Его Императорского Величества в качестве придворного живописца Григорий Чернецов. В 1832 году – Тимофей Нефф. Императору Николаю I, который самому А.С. Пушкину проповедовал «прилежное служение и усердие», импонировали люди скромные, исполнительные и преданные. Прибалтийский юноша Нефф «чтил императора, Николай, благодаря отеческому одобрению и большим заказам, дал ему возможность полностью развиться». Как придворному живописцу, Неффу надлежало учить царских детей рисованию. Сохранились трогательные воспоминания его дочери о том, как в перерывах художник рассказывал им «трогательные и несуразные истории», играл «во всякие безобидные игры» (15). Г.Г. Чернецов, получив известие о назначении, с нескрываемым восторгом записал в дневнике: «Это что-то необыкновенное, что-то непостижимое. Боже! Мой!» (16).

А радоваться было чему: как из рога изобилия на Чернецова посыпались блага. Ему выделили новую квартиру на второй линии Васильевского острова, в 1830 году от государя он получил золотые часы и бриллиантовый перстень. Кроме того, придворный живописец имел мастерскую в центре Петербурга. Ателье художника часто посещал сам император и члены императорской семьи, приходили В.А. Жуковский, Н.В. Кукольник. Григорий Чернецов стал подлинным хроникером событий придворной жизни. Он писал парады («Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском на Царицыном лугу в Петербурге 6 октября 1831», 1832–1837, ГРМ), сцены богослужений и панихид. В обязанности придворного живописца входило изображение интерьеров Зимнего дворца («Кабинет императрицы Александры Федоровны», «Галерея в Зимнем дворце»). Николай I, сам прекрасно рисовавший, постоянно указывал художникам на ошибки в построении полков, следил за тем, чтобы правильно изображались детали военной формы.

Таким образом, и в XVIII, и в начале XIX века в России находились мастера, плодотворно совмещавшие службу при царском дворе и творчество. Более того, высокий статус заказчика определил и особую степень ответственности художника как перед изображаемым властителем, так и перед подданными страны, для которых этот властитель запечатлевался на века. Со временем, в процессе изменения профессионального самосознания творца, будут меняться и его взаимоотношения с властью, что, разумеется, найдет отражение и в трактовке образов – свое, отличное в каждом конкретном случае. Но это – тема для самостоятельного исследования.

Примечания
1.
РГАДА. Ф. 9. Кабинет Петра Великого. Оп. 2. Ед. хр. 84. Л. 146. (Сведения из личного архива И.М. Жарковой).
2. Евангулова О.С. Изобразительное искусство в России первой четверти XVIII века. Проблемы становления художественных принципов Нового времени. М.,1987. С. 53
3. «21 ноября 1711 года решено было в память этого (посещения Петра Великого – Л.М ) повесить портрет. Через три дня, было куплено полотно 26 футов, стоявшее три талера тридцать грошей, за сшивку его было уплачено 45 грошей. 29 декабря Таннауеру был показан дом Черноголовых, и по сему случаю распит штоф шампанского. 12 февраля 1712 года Таннауер получил 60 дукатов, надо думать за выполнение заказа» // Меттиг К. Описание дома общества Черноголовых в Риге. Рига, 1910. С. 23–24.
4. Об этом свидетельствуют выдержки из «Спецификации», составленной художником 1 июля 1725 года: «4. Приведены в порядок часы с боем, данные Петром Иоановичем (Мошковым — Л.М.), 6. Приведены в порядок часы с боем ее Величества принцессы Анны и переданы ее пажу; 9. Сделал новую пружину для часов с боем принцессы Елизаветы и передал пажу; 10. Привел в порядок будильник, который закрывается, благочестивому господину; 17. Приведены в порядок золотые часы с боем ее Величества Императрицы и передал мадемуазель Крамер; 18. Привел в порядок часы с боем и сам отдал; 21.Написал четырех святых на Святые ворота; 23. Четыре рисунка тушью по заказу Антона Эммануиловича; 24. Два рисунка тушью по его заказу; 25. Портрет тушью ее Величества Императрицы, который должен использоваться для медалей; 26. Миниатюрный портрет ее Величества Императрицы в профиль, который должен использоваться для медалей, а также многие другие вещи, которые я сделал по распоряжению». (Сведения из личного архива И.М. Жарковой).
5. Михайлова А.Ю. Французские художники при русском императорском дворе в первой трети XVIII века.
Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. М., 2003.
6. И.М. Жаркова располагала корпусом документов, в которых говорилось о выплате И. Таннауеру в каждую треть от 209 до 213 рублей. Идущие вслед за ним записи о выплате денег И.Никитину ограничивались суммой 60–66 рублей. По сведениям С.О. Андросова, И.Г. Таннауер получал 641рубль 60 копеек в год, а И.Никитин меньше в три раза — 200 рублей. Андросов С.О. Иван Никитин и Иоганн Готфрид Таннауер. Неизвестные документы // Вопросы искусствознания. X (1/97) М., 1997. С. 512–518
7. Андросов. Указ. соч., с.514
8. Маркина Л.А. Немецко-русский художественный обмен середины XVIII века – аспект просветительской деятельности // Культура эпохи Просвещения, М.,1993. С.144–145.
9. Маркина Л.А. Портретист Георг Христоф Гроот и немецкие живописцы в России середины XVIII века. М., 1999. С. 78.
10. РГАДА. Ф. 1239. Ед. хр. 61244. Л. 129.
11. Пумпянский Л.В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век. Сб. материалов. СПб., 1983. С. 26–27.
12. Записки Якоба Штелина об изящных искусствах в России. Сост., перевод с немецкого яз., вступит. ст. К.В. Малиновского. Т. 1.М., 1990. С. 83, 85.
13. Ренне Е. Картины скандинавских художников в русских собраниях XVIII века // «Страна живительной прохлады». Искусство стран Северной Европы XVIII – начала XX века в России из собраний музеев России. М. 2001. С. 14.
14. Алексеева Т.В. Новое о Рокотове // Русское искусство XVIII века. Материалы и исследования. М., 1968. С. 276–278.
15. Гудыменко Ю.Ю. Тимофей Андреевич Нефф (1804–1876). Жизнь и творчество. Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. Рукопись. М., 2001. С. 25.
16. ОР ГРМ. Ф. 28. Ед. хр. 3. Л. 107. Любезно указано Е.А. Никольской

 
И.Г. Таннауэр. Портрет императора Петра I. 1716. Х., м. 274х180. Музеи Московского Кремля
И.Г. Таннауэр. Портрет императора Петра I. 1716. Х., м. 274х180. Музеи Московского Кремля
И.Г. Таннауер (?). Портрет Петра I. 1710-е гг. Х., м. 79,5х60. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
И.Г. Таннауер (?). Портрет Петра I. 1710-е гг. Х., м. 79,5х60. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
И.Г. Таннауер (?). Портрет Петра I на смертном одре. 1725. Х., м. 49х63. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
И.Г. Таннауер (?). Портрет Петра I на смертном одре. 1725. Х., м. 49х63. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
К.-Г. Преннер. Портрет Елизаветы Петровны. 1754. Х., м. 204,5х158,5. Государственная Третьяковская галерея. Москва
К.-Г. Преннер. Портрет Елизаветы Петровны. 1754. Х., м. 204,5х158,5. Государственная Третьяковская галерея. Москва
С. Торелли. Коронование Екатерины II 22 сентября 1762 года. 1763. 83,8х125,8. Государственная Третьяковская галерея. Москва
С. Торелли. Коронование Екатерины II 22 сентября 1762 года. 1763. 83,8х125,8. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Ф.С. Рокотов. Портрет Екатерины II на троне. 1763. Х., м. 155,5х139. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Ф.С. Рокотов. Портрет Екатерины II на троне. 1763. Х., м. 155,5х139. Государственная Третьяковская галерея. Москва
И. Беннет, Т. Райт. Александр I в мастерской Дж. Доу в Зимнем дворце. 1826. По оригиналу А.Е. Мартынова. Очерк, акватинта, акв. 25,5х41. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
И. Беннет, Т. Райт. Александр I в мастерской Дж. Доу в Зимнем дворце. 1826. По оригиналу А.Е. Мартынова. Очерк, акватинта, акв. 25,5х41. Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
Г.Г. Чернецов. Парад по случаю открытия памятника Александру I в Санкт-Петербурге. 30 августа 1834 года. 1834. Х., м. 48,4х71,5. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Г.Г. Чернецов. Парад по случаю открытия памятника Александру I в Санкт-Петербурге. 30 августа 1834 года. 1834. Х., м. 48,4х71,5. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Т.А. Нефф. Мечтание. 1840-е гг.111,2х96. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Т.А. Нефф. Мечтание. 1840-е гг.111,2х96. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Т.А. Нефф. Портрет великой княгини Марии Николаевны. 1846. Х., м. 60,8х48,4. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Т.А. Нефф. Портрет великой княгини Марии Николаевны. 1846. Х., м. 60,8х48,4. Государственная Третьяковская галерея. Москва
Журнал «Русское искусство»

1923 – Журнал «Русское Искусство» в 1923 году

№ 1/2004 – «Союз русских художников»

№ 2/2004 – «Санкт-Петербург»

№ 3/2004 – «Коллекции русского искусства за рубежом»

№ 4/2004 – «Графика в музеях и частных коллекциях России»

№ 1/2005 – «Москва художественная»

№ 2/2005 – «Открытия в искусстве и искусствознании»

№ 3/2005 – «Русская Швейцария»

№ 4/2005– «Ратная слава России»

№ 1/2006– «Встреча искусств»

№ 2/2006– «Русская провинция»

№ 3/2006– «Искусство императорского двора»

№ 4/2006 – «Жизнь художника как произведение искусства»

№ 1/2007 – «Коллекционеры и благотворители»

№ 2/2007 – «Почтовые миниатюры: марка и открытка в художественном пространстве»

№ 3/2007 – «Россия — Германия. Диалог культур»

№ 4/2007 – «Изящные искусства и словесность»

№ 1/2008 – «Семья Третьяковых. Жизнь в искусстве»

№ 2/2008 – «Впервые – через 85 лет – публикация I номера журнала «Русское Искусство» за 1923 год»

№ 3/2008 – «Художественное наследие 60-х годов ХХ века»

№ 4/2008 – «Сенсации в искусстве. Открытия. Гипотезы»

№ 1/2009 – «Русская икона»

№ 2/2009 – Переиздание сдвоенного (II и III номеров) выпуска «Русского искусства» 1923 года